«Правый поворот и прекаризация – новые глобальные угрозы»
Юрий Латыш
Сегодня практически каждый человек испытывает тревожное переживание «конца знакомого мира», как выразился И. Валлерстайн. Умножение военных конфликтов, стремительный рост милитаризации ведущих мировых держав, экономический кризис и взрывной рост социального неравенства, – все это недвусмысленно указывает на глубокие противоречия системы глобального капитализма.
Мы являемся свидетелями кризиса неолиберализма, который породил и узаконил крайнее неравенство, привел к росту пауперизации, слиянию капитала с государством и формированию единого политического класса, коммерциализации общественных сфер, превращению людей в human resources.
В. Браун трактует неолиберализм как господствующий тип рациональности, сквозь призму которой все вещи «экономизируются», и довольно характерным образом: люди рассматриваются исключительно как участники рынка, любая сфера деятельности трактуется как рынок, а любая структурная единица (публичная или частная, будь то человек, какая-либо деятельность или государство) определяется как коммерческое предприятие [1]. Неолиберализм истолковывает в рыночных терминах даже те сферы, которые не связаны с умножением богатства, подчиняя их рыночной системе мер и управляя ими с помощью рыночных техник и методов. Частный бизнес начал широко вторгаться в те сферы, которые традиционно считались общественными и исключенными из логики широкого извлечения прибыли, – образование, здравоохранение, коммунальное хозяйство. Появляются и экзотические проекты вроде частных городов и даже частных тюрем. Прежде всего, это означает, что люди рассматриваются как человеческий капитал, который должен постоянно следить за своей нынешней и будущей стоимостью.
Если в странах «первого мира» неолиберализм нашел выражение в тэтчеризме и рейганомике, при которых политика социального реванша не приводила к демонтажу демократии, то на цивилизационной периферии (классический пример Чили времен А. Пиночета) наступление неолиберализма сопровождалось террором, кровавыми расправами с политическими оппонентами, установлением жестоких недемократических режимов и диктатур.
Высшей точкой неолиберализма стал конец 1980-х – начало 1990-х годов, когда окончание Холодной войны изменило соотношение сил во взаимоотношениях между трудом и капиталом во всем мире. Рынок обрел полную монополию, а это означало, что с «помехами», которые нарушали его совершенное равновесие, можно было больше не считаться [2]. Государство всеобщего благоденствия, кейнсианство и конвергенция подверглись жесткой критике со стороны неолибералов. Началось новое перераспределение национального дохода и богатства, призванное устранить уступки рузвельтовского «Нового курса» и восстановить положение, которое существовало до Великой депрессии 1929-1933 годов, когда государство действительно играло роль «ночного сторожа» [3].
Мировой экономический кризис, начавшийся в 2008 г., показал всю несостоятельность неолиберализма: обострил проблемы поляризации мира, распределение на бедных и богатых, увеличил дискриминацию, миграции и насилие. Все более возрастает разрыв в доходах между странами «золотого миллиарда» и остальным миром, между узкой прослойкой олигархов и топ-менеджеров, на одном общественном полюсе, и «простыми» людьми, на противоположном. Так называемый «средний класс», политический фундамент западного общества и создатель моральных стандартов его общественной жизни, тает, словно шагреневая кожа, деградирует и теряет свою определяющую роль. Парадоксальным последствием «строгой экономии» является обнищание «среднего класса». В начале 2016 г. активы 1 % богатейших людей Земли сравнялись с активами остального человечества. При этом активы самых богатых 62 миллиардеров равны активам, которыми владеет беднейшая часть человечества. С 2010 г. беднейшие слои потеряли 41 % своих состояний. Для бедных и средних слоев населения закрываются социальные лифты. Снижение доходов происходит на фоне роста производительности труда. Другими словами – больше работая люди меньше зарабатывают. По словам Ф. Фукуямы, «если привлечь к суду модели развития, приведшие к нынешнему глобальному финансовому кризису, то на скамье подсудимых окажутся свободный рынок и экономический либерализм» [4]. Недаром Э. Хобсбаум назвал крах 2008 г. «эквивалентом падения Берлинской стены, только на этот раз для правых».
Несмотря на то, что неолиберальная экономическая модель дискредитировала себя, правительства разных стран всячески пытаются оживить ее с помощью жесточайших мер экономии, усиления неравенства, нарушения гражданских прав и уничтожения природы. В ответ на кризис вводится режим «строгой экономии» – сокращаются зарплаты бюджетников и социальные выплаты, повышается НДС, пенсионный возраст. Неолибералы твердят, что альтернативы «затягиванию поясов» не существует, а рынки являются не просто полезным средством, а самоцелью [5].
На практике борьба с кризисом под лозунгом: «Бедные поделятся с богатыми», – малоэффективна, так как снижение государственных расходов приводит к сокращению доходов, падению покупательной способности населения, а, следовательно, и падению производства, сокращению рынка услуг, ошеломляющему росту безработицы, консервации бедности.
Финансовый кризис дополняется кризисом идей. В первую очередь, речь идет о левой идее, носители которой не смогли сформировать привлекательную и осуществимую в современных условиях альтернативу политике углубления неолиберальных экспериментов. С началом мирового финансового кризиса, показавшего неэффективность неолиберальной системы, можно было ожидать усиления политического влияния левых. Однако этого не произошло. Французский исследователь социалистического движения М. Лазар писал по этому поводу: «Удивительная вещь, но на фоне потери покупательной способности наемных трудящихся, роста безработицы, сокращения общественных расходов и социальных проектов, общего снижения качества жизни мы видим, что предложения, исходящие от европейской социалистической семьи, не вызывают доверия, а в электоральных кампаниях за явным преимуществом первенствует правый центр» [6].
Со времен «красного мая» 1968 года влияние левых в Западной Европе пошло на спад. На протяжении последних двух десятилетий сила и влияние и «старых» и «новых левых» неизменно падали во всем мире. После 1991 года численность коммунистов за пределами бывшего соцлагеря сократилась с 44 до 10 миллионов человек [7]. Сначала это объяснялось эффектом от краха СССР, потом субъективными причинами – кризисом руководства и отсутствием правильной «революционной партии». После краха советского строя и традиционных форм социальной демократии левые не смогли предложить системной альтернативы. Из политических новостей и военных сводок мы практически не слышим названия левых политических сил. Борьба ведется между клерикальными, либеральными, консервативными или националистическими силами. В этой схватке левые не выступают как самостоятельный политический субъект. Лишь порой, они пытаются действовать на стороне «меньшего зла».
Основная причина падения популярности левых, прежде всего, заключается в кризисе их социальной опоры – рабочего класса. В бывших индустриальных странах численность рабочего класса и его роль в жизни общества заметно снизилась. Исчезла его вера в свою силу и историческую миссию по изменению общества, присутствовавшая в начале XX века. Стремясь не допустить концентрации крупных масс пролетариата, современные капиталисты дробят производство и активно используют систему субподрядов. Целью новых технологий в руках бизнесменов стал демонтаж рабочего класса, чья способность к самоорганизации и забастовкам обеспечивала рост заработной платы и развитие социальной сферы.
За последние десятилетия рабочие организации – партии и профессиональные объединения исчезли или деградировали. Особо впечатляюще выглядит крах профсоюзов. Например, во Франции в 1974 году в них состояло 20% трудящихся, в настоящее время – 9% [8]. Без этих структур, позволяющих мобилизовать класс на борьбу за свои интересы, пролетариат представляет собой не более чем сборище атомизированных обывателей. Таким образом, исчезает целая культура классовой борьбы. Процессы капиталистической глобализации привели к тому, что рабочие конкурируют друг с другом на мировом рынке труда, в то время как правящие классы разных стран достигли беспрецедентного уровня сотрудничества в рамках наднациональных торгово-финансовых организаций [9].
Дрейф социал-демократии в сторону социал-либерализма окончательно наметился после Второй мировой войны. Большинство социал-демократических партий в своих идейных ориентирах сделали выбор в духе «этического социализма». Эти концепции сводили социализм к набору морально-нравственных принципов, приближение к которым может продолжаться бесконечно долго [10]. Такой подход делал стратегические ориентиры социал-демократии расплывчатыми и позволял принимать тактические решения произвольным образом.
Сегодня социал-демократы превратились из удобной оппозиции в младшего партнера правой Европейской народной партии. Сила неолиберализма в том, что, по крайней мере, в Европе он осуществлялся людьми, которые называют себя социалистами (Г. Шредер, Э. Блэр, Л. Жоспен). Когда в конце 1990-х гг. в крупнейших европейских странах им удалось прервать эпоху правления консерваторов, к огромному удивлению избирателей, неолиберальный экономический курс не только не был свернут, но и продолжил свое воплощение с удвоенной силой. Особенно явно эти тенденции проявились в Лейбористской партии Великобритании. Под руководством Э. Блэра «новые лейбористы» фактически стали наследниками тэтчеризма, поддерживали интервенции в Афганистан и Ирак, откровенно стремились отмежеваться от профсоюзов. М. Тэтчер как-то сказала, и не без оснований, что ее величайший успех – это Тони Блэр.
Бунтарь и революционер в 1960-е гг. Г. Шредер, став федеральным канцлером ФРГ, из двух концепций преодоления кризиса – предложенной неолиберальными экономистами или той, на которой настаивали левые социал-демократы во главе с О. Лафонтеном (повышение налогообложения более состоятельных слоев общества) – отдал предпочтение первой. После завершения своей политической карьеры бывший канцлер устроился в компанию, обслуживающую поставки российского газа в Германию, с зарплатой в полтора миллиона евро. Не может не поражать политическая всеядность германских социал-демократов, которые за последнее десятилетие на общенациональном и местном уровне побывали в коалициях со всеми основными политическими партиями страны. Между ними и правыми стерлась всякая ощутимая граница [11].
По мнению германского писателя, Нобелевского лауреата Г. Грасса, «дело еще и в том, что социалистические и социал-демократические партии сами частично поверили в тезис, который возник лет десять назад, – что с закатом коммунизма исчез и социализм, – а также потеряли доверие и к европейскому рабочему движению (включая профсоюзы), которое существует гораздо дольше, чем коммунизм. А тот, кто прощается с собственной традицией, капитулирует и начинает затем приспосабливаться к выдающему себя за «закон природы» проекту неолиберализма» [12].
Однако, капитулировав перед неолиберализмом, социал-демократы продолжают занимать левую нишу, оттягивая голоса рабочих и других наемных работников. Поэтому сегодня невероятно трудно сформировать критическую оппозицию левее социал-демократических течений. Большинство западных левых почти не мечтают о завоевании власти. Они чувствуют себя вполне комфортно в положении беспомощных наблюдателей и не способны выводить людей на баррикады [13]. Даже победившая на выборах в Греции коалиция радикальных левых «СИРИЗА» не смогла отказаться от неолиберального курса своих предшественников.
На постсоветском пространстве левые часто скатываются на консервативные позиции, поддерживая милитаризм, державность, культ вождей, консервативную мораль и бюрократическую регламентацию. Среди постсоветских левых нередко можно встретить тех, кто по меткому выражению Н. Хвылевого «выше всего ставит не коммунистическое общество, а единство Отечества Ивана Калиты» [14]. В итоге, в странах, сошедших с орбиты российского влияния, распространяется мнение об антиукраинском, антигрузинском, антилитовском и т. п. характере всех левых партий и организаций, базированное на ностальгии по СССР, как основном маркере левого движения в 1990-е – начале 2000-х годов.
И для западных, и для постсоветских левых характерна еще одна тенденция – отрыв от рабочего класса и профсоюзного движения, появление несменяемых лидеров или замкнутой группы партийной бюрократии, давно оторванной от повседневной жизни рабочих [15].
А как известно, свято место пусто не бывает. И, если левые силы не способны противостоять кризисному неолиберализму, то альтернатива ему нарождается на правом фланге. Вместо идей прогресса торжествуют идея ностальгии, которые несут правые радикалы.
Правый радикализм сегодня – это критика неолиберального капитализма с точки зрения органического досовременного порядка. Он вызван футурошоком. Шок будущего порожден усиливающимся давлением событий, потоком знаний, науки, техники, различного рода информации и характеризуется внезапной, ошеломляющей утратой чувства реальности, умения ориентироваться в жизни. По словам автора понятия «футурошок» Э. Тофлера, «сегодня весь мир – это быстро исчезающая ситуация».
По всему миру наблюдается правый поворот – усиление влияния ультраправых, экстремистских, неофашистских, клерикальных сил. По словам С. Жижека: «От Балкан до Скандинавии, от США до Израиля, от Центральной Африки до Индии вырисовываются мрачные контуры нового века обскурантизма. Этнические и религиозные страсти порождают взрывы, а ценности Просвещения уходят в тень. Эти страсти маячили на заднем фоне все время, но сейчас они бесстыдно вырвались на всеобщее обозрение» [16].
Современные правые радикалы – это чрезвычайно пестрый конгломерат, представленный разнообразными силами: от европейских правых, претендующих на парламентскую респектабельность, до религиозных экстремистов «Исламского государства»; и от постсоветских «скинов» до активистов «Движения чаепития». Всех их объединяет стремление к поиску идеала в прошлом, культурный расизм, традиционализм, отрицание модернизации и демократии. Это своего рода идеологический луддизм.
Правые радикалы якобы противостоят господствующему неолиберальному дискурсу (выступают против мультикультурализма, веротерпимости, эмансипации женщин, ЛГБТ-движения). Но это фальшивая дихотомия, так как они не предлагают никакой экономической альтернативы. По словам С. Жижека, конфликт между неолиберализмом и правым радикализмом ложен: «Это замкнутый круг двух полюсов, порождающих друг друга и предполагающих наличие друг друга» [17]. По сути, большинство из них стремится ликвидировать демократию и вернуться к традиционным ценностям, сохранив при этом неолиберальную экономику, то есть построить что-то типа сингапурской модели, сочетающей в себе передовые технологии и экономические свободы для бизнеса с телесными наказаниями и передачей власти по наследству.
Тенденции к правому повороту в обществе имеют под собой прочную социальную базу в виде новой социальной группы – прекариата (иногда используется термин «неформальный пролетариат»). Она образовалась вследствие превращения гарантированных трудовых отношений в негарантированные (прекаризации). Суть этого процесса сформулировал еще Г. Форд, советовавший работодателям: «Не позволяйте жить слишком спокойно тем, кто у вас работает. Не давайте им прочно обосноваться. Всегда поступайте противоположно тому, чего они от вас ожидают. Пусть все время тревожатся и оглядываются через плечо». Именно отсутствие гарантий, уверенности в завтрашнем дне, постоянный стресс являются главными отличиями прекария от наемного работника.
Реализация идей неолиберализма привела к беспрецедентной деформации социальной структуры, росту безработицы, появлению значительной массы людей, социальные позиции которых стали расплывчатыми, неустойчивыми, неопределенными. В сопровождении неолиберальной риторики о «самозанятости», распространялись модели гибкого труда (флексибилизации) и нестабильной занятости (прекаризации). На практике это означало краткосрочные контракты, сдельную оплату, отказ от коллективных договоров и социальных гарантий, постоянную угрозу безработицы и наступление на права профсоюзов. В странах «третьего мира» в это же время наблюдается рост так называемого неформального сектора экономики, который вкупе с децентрализацией производства позволяет работодателям уклоняться от трудового законодательства, касающегося условий труда, часов работы, оплачиваемого отпуска, еженедельных выходных и праздников.
Прекарии – это люди, не связанные гарантированными трудовыми отношениями: сезонные рабочие, заробитчане, стажеры, студенты, не имеющие гарантий трудоустройства, часть интеллигенции, связанной срочными трудовыми договорами, фрилансеры, а также близкие по своему положению в обществе к прекариату мелкие предприниматели (постоянно находятся под угрозой потери своего дела).
В эту группу включают тех, кто вовлечен в теневой сектор рынка труда, занят временной, эпизодической работой, вследствие чего имеет урезанные социальные права и обладает ущемленным социальным статусом [18]. По данным В. Кременя и В. Ткаченко, доля прекариата среди занятого населения Украины с 2007 по 2009 годы возросла с 50,4 до 58,5% [19]. Думаю, новые подсчеты покажут ее дальнейший рост.
По словам украинского историка Я. Грицака, прекариат – это «социальный класс без большого будущего» [20]. Так как социальные лифты больше не работают, то большинство людей не имеет перспективы карьерного роста. В прекаризированном мире исчезает какая-либо уверенность в будущем, образование теряет значение, а постоянная работа пропадает как явление. Временная занятость приводит к отказу от профессиональной карьеры, от профессионального роста, от профессиональной перспективы. И все это при том, что доход у прекариев нестабилен, случаен, колеблется в зависимости от самых различных обстоятельств. Сделать человека недовольным, лишить покоя и заставить крутиться, как белка в колесе – это стратегия любой корпорации. Причинение страданий становится главной бизнес-практикой многих отраслей.
Работники неформального сектора могут быть самозанятыми производителями, владеющими средствами производства, либо работать по найму без оформления договора или перебиваться случайными заработками. В неформальном секторе изначально не было социальных гарантий, отпусков, больничных и выходных. Трудовые отношения в нем основаны не на формальном договоре, а на устной договоренности и личных связях. Рабочий день удлинен, при этом работа часто чередуется с неустойчивыми периодами безработицы. Процесс информализации труда в развивающихся странах создал миллионы исключенных из формального сектора экономики [21]. Временность занятости для значительной части населения становится постоянной величиной, могущей сопровождать ее всю жизнь. Численность и доля трудовых ресурсов, занятых на временной работе, за последние 30 лет возросла во всем мире. Особенно резким был скачок в Японии, где в 2010 году более трети населения находилось на временных рабочих местах. Работники неформального сектора составляют более половины всей рабочей силы в Латинской Америке, более 70% – в Тропической Африке, более 80 % – в Индии.
Именно прекаризированные слои общества наиболее подвержены агитации правых радикалов. По мнению британского исследователя Г. Стэндинга, это происходит из-за отсутствия у них опыта борьбы за свои трудовые права [22]. Разобщенные и лишенные трудовой солидарности, эти слои готовы поддержать власть «сильной руки», но в то же время не выступают против господства неолиберализма в экономике.
В Восточной Европе, где отсутствует традиционный санитарный кордон по отношению к ультраправым, наблюдается сближение неолиберализма с правым консерватизмом. Подобные модели, например, реализуются в Венгрии при несменяемом премьере В. Орбане, Турции Р. Т. Эрдогана, путинской России.
Существует угроза, что подобные модели будут распространяться по миру с возрастанием влияния правых радикалов, поскольку рамки демократии становятся слишком тесными для капитализма. По мнению В. Браун, неолиберализм уже наносит большой вред практике, культуре, институтам и образу демократии. Он переводит значение демократических ценностей из политического регистра в экономический. Свобода теряет свое политическое значение, как возможность участия в политической жизни, и сводится к рыночной свободе.
Французский социолог П. Бурдье констатирует: «Ощущение того, что мы утратили традицию Просвещения, связано с тем, что все восприятие мира перевернулось из-за господствующих сегодня неолиберальных взглядов. По-моему, неолиберальная революция – это революция «справа» в том смысле, в каком о консервативной революции говорили в Германии в тридцатые годы. Нечто весьма странное: революция, которая восстанавливает прошлое, возвращается к прошлому и, несмотря на это, выдает себя за нечто прогрессивное: регресс определяется теперь как прогресс, а тот, кто против регресса, вдруг выглядит ретроградом…» [23].
Британский профессор К. Крауч полагает, что в современном мире возник замкнутый политический класс, больше заинтересованный в налаживании связей с влиятельными бизнес-группами, чем в отстаивании интересов простых граждан. Политики все более замыкаются в своем мире, поддерживая связь с обществом с помощью манипулятивных технологий, основанных на рекламе и маркетинговых исследованиях [24]. По словам многолетнего руководителя Федеральной резервной системы США А. Гринспена, выборы уже не играют никакой роли, а благодаря глобализации миром управляют «рыночные силы» [25].
Массовое обнищание и дефицит безопасности могут способствовать реализации крайне правыми партиями «победной формулы», подразумевающей сочетание либерально-рыночных экономических взглядов с приверженностью политической авторитарной позиции по вопросам демократии. По нашему мнению, в случае триумфа правых радикалов потенциально новый исторический период способен привести к регрессу, не менее чудовищному, чем при падении Римской империи.
Список использованной литературы:
1. См.: Brown W. Undoing the Demos: Neoliberalism’s Stealth Revolution. Zone Books, 2015.
2. Кляйн Н. Доктрина шока. Расцвет капитализма катастроф. М., 2009, с. 329.
3. Арсеенко А. Глобализация как она есть на пороге ХХІ века // Социология: теория, методы, маркетинг, 2010, № 4, с. 117.
4. Цит. по: Юй Хунцзюнь. Двадцать лет после распада СССР: последствия еще ощутимы // Над этим размышляет история. Заметки к 20-тилетию с момента развала СССР. Пекин, 2012, с. 246.
5. См.: Mirowski P. Never Let a Good Crisis Go to Waste: How Neoliberalism survived the financial meltdown. London and New York: Verso, 2013.
6. Lazar M. Les socialistes face a la crise. Paris, 2010, p. 91.
7. Ли Шэньмин. Разложение КПСС – коренная причина распада СССР // Над этим размышляет история. Заметки к 20-тилетию с момента развала СССР. Пекин, 2012, с. 9.
8. Болтански Л., Кьяпелло Э. Новый дух капитализма. М., 2011, с. 467.
9. Кирпиченок А. Мир без левых // http://liva.com.ua/mir-bez-levyix.html
10. Колганов А. И. Что такое социализм? Марксистская версия. М., 2012, с. 535.
11. См.: Рудой А. Европейская социал-демократия. Жизнь после смерти. Часть 1 // http://vestnikburi.com/evropeyskaya-sotsial-demokratiya-zhizn-posle-smerti-chast-1/
12. Пьер Бурдье, Гюнтер Грасс. «Безответственность – определяющий принцип неолиберальной системы»: диалог 1999 года // http://scepsis.net/library/id_3661.html
13. См.: Vltchek A. Do Western Leftists Hate Socialist Countries? // http://www.counterpunch.org/2014/11/14/do-western-leftists-hate-socialist-countries/
14. Хвильовий М. Вибрані твори. К., 2011, с. 757.
15. Mischi J. When the Workers Were Communists. The once mighty French Communist Party is a shell of its former self. What happened to its mass base? // https://www.jacobinmag.com/2016/10/when-the-workers-were-communists/
16. Žižek S. Anger in Bosnia, but this time the people can read their leaders' ethnic lies // Gardian, 2014, 10 Febr. – http://www.theguardian.com/commentisfree/2014/feb/10/anger-bosnia-ethnic-lies-protesters-bosnian-serb-croat
17. Op. cit.
18. Тощенко Ж. Т. Прекариат – новый социальный класс // Социологические исследования, 2015, № 6, с 3.
19. Кремень В., Ткаченко В. Прекариат: крик «красного петуха» // Зеркало недели, 2016, № 13, 8 апр.
20. «Євромайдан не мав би перемогти». Ярослав Грицак про парадокси «покоління без майбутнього» // http://zaxid.net/news/showNews.do?yevromaydan_ne_mav_bi_peremogti&objectId=1365158
21. Кицес В. Информализация труда: экономическая логика современного капитализма // http://www.socialcompas.com/2015/08/18/informalizatsiya-truda-ekonomicheskaya-logika-sovremennogo-kapitalizma/
22. См.: Стэндинг Г. Прекариат: новый опасный класс. М., 2014.
23. Пьер Бурдье, Гюнтер Грасс. «Безответственность – определяющий принцип неолиберальной системы»: диалог 1999 года // http://scepsis.net/library/id_3661.html
24. Крауч К. Постдемократия. М., 2010, с. 8–9.
25. Тимоти Шенк, Венди Браун. Что же такое неолиберализм? Демократия по рыночной стоимости. Постановка проблемы [Електронний ресурс] – Режим доступу: http://gefter.ru/archive/15006
Комментариев нет:
Отправить комментарий